Годовой объем в $150-200 млн, сделки на сотни миллионов гривень – суммы такого порядка ежегодно оборачиваются на рынке проблемных долгов в Украине. 

NPL или non-perfoming loans (кредиты, которые не обслуживаются) для многих ассоциируются с большим банкопадом 2014-16 годов, кто-то приравнивает этот бизнес к жестким коллекторским практикам.

Оба определения имеют право на существование, но ни одно из них не описывает полную картину – гораздо более сложную и наполненную интересным историческим бэкграундом. В нем – много знаковых событий для финансового рынка и не менее – известных фамилий, оставивших след в истории украинской экономики.

Как Николай Лагун покупал долги у банка Леонида Черновецкого, как от «проблемки» избавлялись французы из BNP Paribas, купившие Укрсиббанк, почему первые годы кризиса 2014-15 годов иногда называют «Диким Западом» и интересны ли кому-то сейчас долги братьев Клюевых?

Об этом LIGA.net поговорила с Андреем Волковым – СЕО компании Инвестохиллс Веста, крупнейшего игрока на рынке проблемных активов в Украине. 

«Перед кризисом 2008 о спекуляциях с недвижимостью говорили даже фитнес-тренеры»

— Период середины нулевых в Украине среди прочего запомнился эпохой «бездумного кредитования», которая закончилась болезненным крахом после кризиса 2008-09. Это и был первый этап становления украинского рынка плохих долгов?

— Несмотря на очень активное кредитование, до кризиса 2008 года проблемных кредитов в системе формально практически не было. Основная причина как раз в том, что банки не глядя выдавали новые займы – перекредитоваться было очень легко. Тем более, что цены на залоги, среди которых основным типом была недвижимость, постоянно росли.

Из того периода вспоминается одна история. Летом 2008 года в спортзале случайно стал свидетелем разговора двух тренеров, в котором они обсуждали, как выгодно взять кредит без первого взноса и вложиться в покупку нескольких квартир в строящихся домах с целью перепродажи. Я работал тогда предправления Альфа-Банка и первой моей мыслью было «надеюсь, они говорят не о моем банке». Второй – «если даже фитнес-тренеры взялись спекулировать недвижимостью, кризис этого рынка неизбежен».

— То есть банки серьезно озаботились вопросом проблемных или потенциально проблемных долгов только после катастрофы 2008-09 годов?

— Да, причем это была розничная проблемка. После 2008-09 банки стали активно пытаться продавать такие активы. Самым продуманным в этом смысле, мне кажется, был Укрсиббанк. Он примерно с 2010 года начал свои продажи. Компания Инвестохиллс уже работала тогда на рынке, совместно с Дельта Банком мы купили портфель ипотеки Укрсиба номиналом $600 млн (до сих пор эта сделка остается рекордной на рынке дистресс-активов в Украине, – Ред.).

Именно этот период можно считать становлением рынка проблемных активов в Украине. Появился ряд игроков, были серьезные сделки, причем нельзя сказать, что у какой-то из компаний тогда было доминирующее положение. 

— Есть мнение, что этому процессу сильно способствовал массовый заход в Украину иностранного капитала – многим украинским банкам нужно было очистить свои балансы от проблемки перед продажей.

— Не соглашусь. Иностранцы покупали украинские банки до 2008 года. В то время я могу вспомнить только одну крупную сделку такого рода – когда компания Николая Лагуна CCG купила проблемный портфель Правэкс-Банка (в середине 2008 года банк у семьи Леонида Черновецкого купила итальянская группа Intesa Sanpaolo, сумма сделки – почти €500 млн, – Ред.). В остальном подобные практики не были массовыми – опять же потому, что любой проблемный заемщик мог очень легко перекредитоваться.

«Продажа проблемки была способом получить хоть какие-то деньги»

— Почему после кризиса возникла необходимость в отдельном рынке коллекшн-компаний? 

— Долгое время на нашем рынке было только два банка с действительно мощными коллекшн-департаментами – Альфа и Приват. Для остальных банков самым простым способом получить хоть какие-то деньги была продажа проблемного портфеля. Где-то было сложно на этом фокусироваться, где-то просто не хватало объемов, чтобы зарабатывать на проблемке. «Дочки» западных банков вообще жили по принципу «продать проблемный портфель и жить дальше», что мне даже кажется наиболее прагматичным подходом. 

— С какими дисконтами тогда продавались такие активы? Выше, чем сейчас продает Фонд гарантирования? 

— Это заблуждение, что раньше дистресс-активы продавались за серьезные деньги, а сейчас Фонд продает за копейки. Есть примеры, когда хорошо проработанный портфель самим банком, продавался с дисконтом в 99%. Но в среднем цены были чуть выше. Например, наша покупка ипотеки Укрсиба была с дисконтом в 88%.

— Все-таки существенно выше, чем у Фонда.

— Да, но нужно учитывать, что качество этих активов было гораздо выше. Во-вторых, предложения было намного меньше, чем сейчас, соответственно было больше пространства для торга.

— Известно несколько примеров, когда банки, в частности западные, решали вопрос проблемных долгов на балансе тем, что просто перебрасывали их на свои же финкомпании. Насколько эта история была массовой?  

— Этим занимались практически все, наверное, за исключением госбанков. Это был способ поправить баланс, чтобы у банка не возникало проблем с нормативами капитала. Дальше – зависело от подхода владельцев и менеджмента. Кто-то продавал свою финку сразу после перевода на нее проблемных портфелей, кто-то пытался заниматься коллекшн. Но какой-то эффективности или бизнеса в этой истории не было.

«2014-2016 годы – Дикий Запад для рынка проблемных долгов»

— О непрозрачности первых продаж активов банков-банкротов, которые попали в управление Фонда гарантирования после банкопада 2014-15 годов, ходят легенды. Вы пытались поучаствовать в тех аукционах или для рыночных компаний это было «задачей со звездочкой»?

— 2014-16 в этом смысле были просто каким-то «Диким Западом». Пока Фонд не создал департамент централизованных продаж, с его активами творились потрясающие вещи. Было аккредитовано 50 или 60 бирж, у каждой были свои правила, постоянно возникали какие-то сложности. Например, актив, который физически находится в Киеве мог продаваться на аукционе в Полтаве. Чтобы в нем поучаствовать, нужно было ехать туда, заполнить кучу документов и учитывать, что есть риски не пройти по каким-то критериям, известным только самой бирже. Все это делалось, чтобы к торгам дошли один или два нужных участника, которые и покупали актив по минимальной цене.

— Кто зарабатывал на такой хаотичной ситуации? В тот период Фонд часто сетовал на так называемых инсайдеров – экс-сотрудников банков-банкротов, которые могли указать на самые выгодные активы и, соответственно, организовать их продажу по минимальной цене. Но была ли эта история централизованной? 

— Не думаю. Собственно, поэтому и использую выражение «Дикий Запад». Были многочисленные группы. В них входили сами биржи, оценщики, от которых зависела цена актива, возможно, действительно инсайдеры, точно – должники. Наверное кто-то смог заработать на этом больше остальных, но я бы не сказал, что в тех условиях в принципе мог существовать какой-то один «мегамозг», на котором замыкались все схемы.

— Как был организован выкуп должниками банков собственных кредитов? И насколько они в этом преуспевали? 

— Происходило обычно так: на рынке знали, что такой-то заемщик хочет выкупить свой долг. Для этого он давал поручение нескольким финкомпаниям, они уже занимались организацией выкупа, причем не напрямую, а через других посредников – как правило, это были крохотные фирмы, которые заходили непосредственно на торги. Поэтому эту цепочку часто было очень сложно отследить и прямых доказательств, что конкретный актив купил сам заемщик по нему, обычно нет. Именно в тот период были проданы самые качественные активы – с хорошими залогами в виде работающих бизнесов, ликвидных активов.

— К вам обращались с подобным запросом? 

— Организацией таких сделок мы не занимались – для этого необходимо быть инсайдером и правильно оценивать внутреннюю ситуацию с банком или должником. При этом в те времена это была абсолютно стандартная история. Думаю, так тогда происходило в 80% случаев. 

— Это нормально? Выходит, что должники остаются в однозначном плюсе, а банки – нет, поскольку им в итоге так и не возвращают кредит.

— Думаю, в ситуации с банками-банкротами это идеальный исход, поскольку именно должник наиболее заинтересован в своем кредите. Но чтобы он заплатил максимально возможную сумму, нужно создать рыночные условия и понятные правила и процедуры, чтобы была конкуренция, чтобы должнику было страшно, что если он сам по рыночной цене не выкупит свой кредит, то выкупит кто-то другой и заставит заплатить. После банкопада наш рынок потерял несколько лет, прежде чем такие правила появились. За это время качественные активы либо были выкуплены должниками за бесценок, либо затерялись в многочисленных судах и банкротствах. Поэтому сейчас мы и видим такие высокие дисконты. 

— Насколько часто долгами бизнесменов интересуются их конкуренты? 

— Это очень экзотическая история. Покупка долга, как инструмент конкуренции – в нашей практике я такого не припомню. Бывали случаи, когда клиенты действительно просили купить долг другой компании с такого же рынка, но не для того, чтобы как-то ей навредить, а чтобы получить заинтересовавший залог, например, помещение магазина, которое находится в хорошем месте. Но я бы не называл это методом атаки на конкурента.

— Что дальше происходит с кредитом, выкупленным в интересах должника? Финкомпания просто переуступает ему его же долг?

— Самому должнику – нет, поскольку долг выкупленный с дисконтом означает обязательства по налогу на прибыль. Обычно долг уступают связанному юрлицу, а дальше все зависит от целей собственника. Номинальный держатель долга может «забыть» о нем. Или, наоборот, выставить требования связанному должнику, чтобы оптимизировать потоки внутри бизнес-группы и таким образом снизить налоги основному юрлицу. В некоторых случаях должника хотят обанкротить, чтобы вывести активы на «чистую» компанию. Словом, вариантов масса.

«На рынке есть опыт прибыльной работы с активами братьев Клюевых»

— В этом году Фонд гарантирования, вероятно, закончит продажу своих активов. Что после этого будет с дистресс-рынком?

— Я вижу три направления, на которые можно переориентироваться. Во-первых, проблемные портфели госбанков, во-вторых, малая-средняя приватизация, поскольку, госпредприятия тоже можно считать проблемными активами, в третьих, долги в энергетике.

— Если говорить о долгах госбанков, известно, что существенную часть в них составляют «политические кредиты». Рынку интересно работать с такими активами? 

— Думаю, да. Например, нам интересны большие кейсы, деньги на это есть. 

— Есть ли особая сложность в работе с политическими NPL? Например, у Ощада и Эксима есть кредиты братьев Клюевых.

— Для нас не имеет значения, кто стоит за активом. Если должник не захочет идти на контакт – а я думаю, беглые политики вряд ли захотят, – мы просто взыщем залог. Например, завод. Тем более, что как раз с долгами господ Клюевых у нас есть положительный опыт. В 2019 году мы купили требования Актив-Банка к их солнечным электростанциям и через год с прибылью из этих долгов вышли.

— На одном из недавних мероприятий глава Фонда гарантирования Светлана Рекрут отметила, что у госбанков не так много времени, чтобы вывести свои NPL на рынок: в следующем году в Украине может уже не остаться капитала, готового заходить в такие активы. Согласны с такой оценкой? 

— Если госбанки хотят получить максимальную цену, им надо делать это сейчас. Фонду понадобилось несколько лет, чтобы раскачать этот рынок. Им удалось – интерес есть. Но, кто знает, что будет, если сделать паузу на год или полтора. Безусловно, ситуация может улучшиться. Но я бы не стал сильно на это рассчитывать.  

«Нам не нужно превращать бизнес в груду металлолома»

— Один из самых известных кейсов компании Инвестохиллс Веста – длительное разбирательство с владельцем производителя соков Яблуневий дар Тарасом Барщовским. Недавно он заявил Forbes, что стороны достигли мирового соглашения. Можно ли считать эту историю закрытой? 

— Пока – нет. Мы ведем переговоры. Поэтому я не хотел бы комментировать незакрытые кейсы.

— Вы долго и сложно судились с Барщовским – выходит, он до последнего отказывался от переговоров? 

— В нашем бизнесе переговоры идут всегда, с первого дня работы над конкретным кейсом. К сожалению, в обществе сложилось превратное впечатление, что коллекторы – это агрессивные компании, которые постоянно атакуют должников. Но это не так. Основа этого бизнеса – большая и сложная юридическая работа, постоянные переговоры и попытки выйти на компромисс. Другое дело, что часто наше видение разрешения ситуации расходится с пониманием должников. Они часто видят возможности «проскочить» – нужно еще понимать, что от Фонда гарантирования мы получаем самых злостных неплательщиков. Но даже с такими людьми, как правило, удается найти общие точки соприкосновения, вопрос только, насколько долгий путь нужно перед этим пройти. С господином Барщовским мы действительно прошли очень долгий путь.

— Какой сценарий для вас наиболее благоприятен в таких кейсах? Реструктуризация долга, взыскание залогов, продажа кредита заемщику на ваших условиях?

— Самый благоприятный сценарий – договориться с должником о сумме, которую он исходя из текущих возможностей своего бизнеса способен нам заплатить. Самый неблагоприятный – когда попытки договориться/добиться справедливости через суд вредят бизнесу и каким-то образом негативно влияют на работу предприятий должника. В таком случае мы рискуем остаться без денег, но с грудой металлолома. Это нам точно не нужно.

— Кто кроме вас владеет компанией? 

— Я не могу раскрывать имя своего партнера. Могу сказать, что это украинский бизнесмен, не из списка Forbes, но достаточно известный.

— Бизнесмен Павел Фукс в одном из интервью говорил, что это он покупал активы Яблуневого дара. Выходит, вы заходили в этот кейс в его интересах?

— Нет. Павел участвовал вместе с нами в этом конкретном кейсе в роли миноритарного инвестора. При этом он несколько месяцев назад вышел из этой инвестиции.

— Как часто вы привлекаете сторонних инвесторов?

—  Когда видим несколько перспективных кейсов. Тогда мы привлекаем под них финансирование, но так, чтобы у нас не было мажоритарных инвесторов.

— Это украинские компании? 

— Уже – нет. С середины прошлого года мы сотрудничаем с несколькими иностранными фондами.

— Какую доходность может дать такая инвестиция? 

— Зависит от уровня риска в конкретном кейсе. Как правило, от 20 до 35% годовых. Это не космические доходности. Принято считать, что мы зарабатываем деньги на ровном месте – покупаем активы за гривню, а продаем за 100. Но это не так. Применив нечеловеческие усилия, с каждой гривни мы можем в лучшем случае заработать 1,5.

Если Вы заметили орфографическую ошибку, выделите её мышью и нажмите Ctrl+Enter.

admin
sirlexa@gmail.com

Добавить комментарий